Елена Стишова – Наталья Сиривля
Елена Стишова. Любопытно, что никто из участников симпозиума даже не попытался отрефлексировать его название "Высокомерие и зависть", как-то его истолковать: кто кому завидует и почему. Так что эту работу придется сделать нам.
Наталья Сиривля. Как вы помните, на майках, подаренных участникам симпозиума, изображены статуя Свободы и статуя Ленина, которая должна была венчать неосуществленный Дворец Советов. Высота статуи Свободы – сорок шесть метров, Ленина – сто метров. Поэтому ясно, что высокомерие – наш удел, а зависть достается на долю американцев. На это, конечно, можно возразить: мол, статуя Свободы существует физически, а стометровый Ленин – только в проекте, так что и высокомерие наше, так сказать, виртуальное, на уровне великого замаха, из которого "что вышло, то вышло" Но ведь и "Свободу" американцы не сами соорудили, это дар Франции Американским штатам, а завидуют ли американцы французам и как там дело с высокомерием - отдельный большой вопрос, углубляться в который не будем…
Е. Стишова. Неосуществленный проект стометрового Ленина на здании Дворца Советов – классический жест завистника, осложненный комплексом неполноценности. Это ведь прообраз знаменитого хрущевского слогана: "Догнать и перегнать Америку". Рисунок на майке графически воспроизводит модуль отношений США и СССР на протяжении многолетнего противостояния двух сверхдержав. На пропагандистском языке это еще называлось "соревнование двух систем". Мы его, соревнование, проигрывали по определению, потому что были много беднее и паритет в гонке вооружений или в космосе могли поддерживать только за счет низкого уровня жизни населения. Зато какие пиршества завистников закатывались у нас, если удавалось обогнать Америку и первыми запустить спутник или космический корабль с человеком на борту! И все, увы, напрасно – высокомерие американских соперников было не сокрушить. На наш коллективный комплекс неполноценности они отвечали столь же структурированным комплексом полноценности. Какая там зависть! Страна, где до последнего времени не всякий отдавал себе отчет, что в этом мире есть кто-то еще, кроме американцев и Америки.
Н. Сиривля. Иными словами, зависть и высокомерие – запутанный клубок эмоций, легко переходящих одна в другую. Скажем, сегодняшние россияне в массе своей относятся к американцам крайне высокомерно. Спросите любого человека на улице, он без запинки ответит, что все американцы – тупые, необразованные, что это нация троечников и самый главный троечник у них – действующий президент. Однако это не то высокомерное равнодушие, с каким россияне относятся, к примеру, к жителям Верхней Вольты. Это высокомерие зацикленное, воспаленное, подпитывающееся энергией всяческих комплексов, не в последнюю очередь, конечно же, завистью. А как американцы относятся к нам? Думаю, спокойно, примерно, как мы – к Верхней Вольте. Иногда проявляют доброжелательную заинтересованность. Вот симпозиумы проводят, пытаются выяснить, за что мы их так не любим. И что это за зверь такой – "антиамериканизм"?
Е. Стишова. Насчет "любого человека с улицы" сомневаюсь. По-моему, ты преувеличиваешь накал и размах российского антиамериканизма. Народ так занят добыванием хлеба насущного, что на идеологические страсти его уже не хватает. Зато есть скинхеды и прочие "патриоты", которые, действительно, заряжены ксенофобией, и антиамериканизм – ее частный случай. Сама же проблема актуализирована сегодня самими американцами, два года назад пережившими чудовищную диверсию террористов. "Очарованные благополучием своей страны", по выражению знаменитого американца Годфри Реджио (1), они внезапно осознали, что их не любят, и не любят люто. 11 сентября 2001 года оказалось, что огромный регион, который США не принимали всерьез как достойного соперника, считает Америку империей зла. Как этот вызов отразился и отразится в дальнейшем на рядовых американцах? Пока ясно одно: в результате теракта американское общество стремительно превратилось в питательную среду для патриотических спекуляций. И они не замедлили последовать: акции устрашения в Афганистане, война в Ираке. Шоком для Америки стала не только сама по себе атака террористов-камикадзе, но и реакция, которую это событие вызвало в мире. Помимо официальных соболезнований, во многих странах, в том числе и у нас, раздались злорадные голоса типа "так им и надо!". Причем это чувство странным образом имело религиозную подоплеку. Я сама слышала в метро, в автобусе: "Ну вот, Господь их покарал!" – то есть американцы грешили-грешили и доигрались до кары Господней. Самое поразительное, что люди говорили это абсолютно искренне, даже истово…
Такие настроения в России, да и во всем мире, побудили наших американских коллег " профессоров-славистов Нэнси Конди и Владимира Падунова – собрать международный симпозиум. Может, с точки зрения интеллектуалов, страшно далеких от народа по определению, Америка, действительно, чего-то такое себе напозволяла, что дала повод для зависти и неприязни? По советским картинам, отобранным для симпозиума Александром Шпагиным - замечательным знатоком советского кинофонда, особенно его "второго эшелона", то есть того пласта, который больше известен киноведам, чем зрителям, – можно судить о многом: о политической ситуации в стране, об установках КПСС на момент выхода конкретного фильма, об официальной идеологической доктрине, которая непременно транслировалась кинематографом как "важнейшим из искусств"? Но только не о реальных чувствах рядового советского человека по отношению к Америке и американцам. Кроме, может быть, одного случая – картины "Одиночное плавание" (1985). На мой взгляд, этот фильм, в свое время воспринятый (критикой в том числе) как крепкий боевик, жанр, тогда остродефицитный и потому обреченный на успех, дискурсивно навязывал очень важный идеологический месседж, ни тогда, ни сегодня не замеченный. "Одиночное плавание" часто крутят по ТВ с неизменно высоким рейтингом. Однако сегодня этот популярный фильм видится мне своего рода этапным произведением, точкой перехода официозного, дежурного антиамериканизма, который мало затрагивал широкие слои населения, на больную почву национальной идеи, к тому времени – 85-му году – уже достаточно разогретую. Иными словами, я выдвигаю гипотезу двух антиамериканизмов: антиамериканизма наднационального, политического, существовавшего в рамках перманентной борьбы двух идеологий, и антиамериканизма как стихийной формы национальной ксенофобии, имеющей очень глубокие корни. Официозный антиамериканизм был довольно строго ранжирован, там действовали свои технологии и свои идеологемы. Главная фишка была такая: мы не одобряем капиталистическое устройство мира, "акул империализма", власти США и их политику, но простой американский народ не смешиваем с гнусными политиканами, мы поддерживаем борьбу рядовых американцев за политические свободы, против апартеида etc. Потому в каждом антиамериканском фильме непременно присутствовал положительный американец, которому отводилась роль протагониста-резонера. Этот "наш человек" по возможности ненавязчиво указывал зрителю на советский гуманизм и прочие высоконравственные качества строителей коммунизма. Словом, с официозом все относительно просто. Гораздо сложнее разобраться в бытовом антиамериканизме…
Н. Сиривля. То, что вы говорите о религиозных корнях русской народной неприязни к Америке, не лишено оснований. Александр Эткинд, к примеру, считает, что различия пути России и Америки обусловлены глубинными различиями между православием и протестантизмом, то есть носят сугубо конфессиональный характер. Исторически и географически империи очень схожи. Это словно два крыла европейской христианской цивилизации. И там, и здесь один и тот же импульс развития – распространение этой самой цивилизации на максимально широкую, неосвоенную, малопригодную для жизни "дикую" территорию. И там, и здесь преодоление немыслимых трудностей требует не просто мужества, самопожертвования, но и веры в Идею, в возможность построения Царства Божия на земле. Однако характер Идеи у нас и у них принципиально разный, что обусловлено глубокими различиями между православием и протестантизмом. В основе российской имперской экспансии лежит унаследованная от Византии теократическая идея государства как земного, материального воплощения истинной веры. В протестантизме же человек контактирует с Богом напрямую и без посредников. Все права, торжественно провозглашенные американской Конституцией - на свободу, на счастье, на социальное равенство, – даны человеку прямо от Бога, а задача идеального государства, Царства Божия на земле, – обеспечить неукоснительное соблюдение этих прав.
Так получилось, что в ХХ веке эти две идеи, две матрицы развития – этатистская и персоналистская – вступили в соревнование. И мы, и американцы занимались тем, что строили на бескрайних просторах идеальное общество, где социальная мощь, помноженная на индустриальную, была нацелена на завоевание всего мирового пространства (идея Царства Божия на земле в своей экспансии никогда не ограничивается национальными рубежами). В этой гонке мы проиграли. И по мере того как иссякали наши внутренние ресурсы в этой борьбе, менялось отношение к сопернику. Мне кажется, что динамика изменений очень хорошо видна на примере фильмов, показанных на симпозиуме.
Е. Стишова. Попробуем с этой точки зрения обсудить программу, составленную Александром Шпагиным. Нужно отдать ему должное – он собрал отличную коллекцию антиамериканских картин, наглядно демонстрирующих все этапы наших внутренних "разборок" с Америкой. И хотя фильмы в художественном отношении были в массе своей один хуже другого (я назвала наш фестиваль конкурсом на лучший плохой фильм), участников симпозиума это обстоятельство не смущало. Мы всякий раз вычитывали в картинах "послание", которое подвергалось очень внимательному, порой захватывающему обсуждению. Было высказано много любопытнейших гипотез, в том числе и эстетического свойства. Например, Александр Прохоров (Университет Уильяма и Мэри в Вильямсбурге) очень точно заметил, что александровский "Русский сувенир" – предтеча "комической" Л. Гайдая, что естественно, если вспомнить, что Гайдай был учеником Г. Александрова. Но тут мы забегаем вперед. Давай начнем сначала.
Н. Сиривля. Если брать фильмы, представленные в программе симпозиума, то хронологически сюжет наших отношений с Америкой начинается картиной Л. Кулешова "Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков" (1924). Здесь чувствуется, с одной стороны, здоровая и веселая зависть представителя молодой кинематографии к занимательной, живой и разнообразной мифологии Голливуда (сходные чувства испытывали в те времена и многие европейские кинематографисты), а с другой – не менее здоровое высокомерие человека, ощущающего себя частью передового, революционного социума, по отношению к наивным, оболваненным, ничего в нашей жизни не понимающим американцам. И психологически, и эстетически игра тут идет на равных; Кулешов, живущий в нищей России, едва оклемавшейся в 1924 году после грандиозного социального коллапса, с искренней снисходительностью относится к американскому сенатору, который прибыл к "белым медведям" и не догадывается о великом потенциале "страны чудес", в которой он очутился. В финале сенатор принимает правила игры, приходит в полный восторг и телеграфирует жене, чтобы она повесила в доме портрет Ленина.
Е. Стишова. Когда я в очередной раз смотрела "Мистера Веста" во время симпозиума, меня поразила дерзость, с которой Кулешов две трети фильма демонстрирует кошмары и ужасы послереволюционной действительности. Он слишком долго прячет в рукаве те козыри, которыми в итоге побивает страх и недоверие наивного американца к Советам и переводит его в стан наших союзников. Зритель, который не догадывается, куда клонит режиссер (а я в данном случае с этим зрителем совпадала), думает: ну, ничего себе антисоветчина! И такое было возможно! Молодая Республика Советов предстает в фильме как страна бандитской диктатуры (что было правдой, как оказалось впоследствии). Возможно, в откровенно негативном портретировании тогдашней России проецировались подсознательные ощущения самого Кулешова, чей революционный выбор, скорее всего, не был прост и однозначен. Но в любом случае, здесь на дух нет верноподданнического советского высокомерия – оно еще не сформировалось. Бессмертные строчки "у советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока" озарили поэта много позже. В фильме 1924 года, где доверчивому Весту морочит голову банда мошенников, как бы искаженная картина реальности, которую они преподносят герою, опасно, как две капли воды, напоминает саму реальность. А в "Русском сувенире", снятом в 1960 году, где реанимируется тот же сюжет "приключений" наивных, оболваненных американцев в "стране чудес", доверчивые советские люди открывают зомбированным пропагандой заокеанским путешественникам все двери и, конечно, всю душу. А на экране такая упоительная, такая циничная туфта!
Н. Сиривля. Нескрываемая привязанность к американскому кино при явно пародийной интонации, вольная игра с идеологией, которую принимаешь при этом всей душой, молодость, жажда творчества, свобода – все это родовые черты "Мистера Веста", которые потом в наших антиамериканских картинах напрочь были утрачены. Никогда больше мы не способны были отнестись к Америке так любовно, так свободно, так весело и играючи, как это сделал Кулешов в 1924 году. Потом все решительно изменилось. После "великого перелома", когда российский государственный молох начал вновь активно и целенаправленно пожирать своих подданных, реальная Америка, включая и американское кино, стала опасна. Ее, реальную, заслонил от нас "железный занавес", который был склепан столь крепко и столь надежно, что мы в какой-то момент вообще утратили представление, как эта самая Америка выглядит "в натуре". Если она и возникала на наших экранах, то как абсолютно вымышленная, выстроенная в павильоне картонная страна, где, как в фильме "Серебристая пыль" (1953) ученые-монстры – прямые наследники фашистов - ставили опыты над живыми людьми, невзирая на слабые протесты демократической общественности – честных пролетариев и негров в клетчатых рубашках. В общем, Америка была скорее пространством научной фантастики…
Е. Стишова. Почему "научной"? Это пространство идеологического фэнтези. К примеру, "Прощай, Америка!" А. Довженко. Как обозначить жанр этого опуса, загадочно несостоявшегося? Фильм, сохранившийся во фрагментах2, тянет на антиутопию. Это больная вещь, у нее больная аура. "Прощай, Америка!" поставлена по документальной повести американки, сотрудницы американского посольства в Москве, попросившей политического убежища в Советском Союзе. Но трудно вообразить что-нибудь более ходульное, картонное и лживое, чем этот фильм на документальном материале. "Прощай, Америка!" – крикливое, натужно пафосное и абсолютно мертвое зрелище. Однако именно мертвечина фильма, где известные театральные актеры разыгрывают очень плохой, прямо-таки самодеятельный театр, отражала реальность, в которой он снимался. Даже по моим детским впечатлениям то время (1948-1953) было едва ли не самой страшной пятилеткой за всю советскую историю. Начало "холодной войны", совпавшее – не случайно, разумеется, – с антисемитской кампанией (под кодовым названием "борьба с безродными космополитами"), расстрел еврейского антифашистского комитета, убийство Михоэлса. Страна, победившая фашизм, буквально через пару лет после великой победы изолировалась от мира за "железным занавесом". Снова пошли аресты, как в 37-м. Словом, такой густоты мрака и безнадежности в стране, уже в полной мере познавшей инквизицию и прочие ужасы средневековья, еще не было. Полублатная камарилья, представленная на экране как посольство США в Москве, похоже, списана с образцов, хорошо известных автору. Примерно так, доходя до карикатуры, советское кино определенного периода изображало фашистских гадов в их логове, но публике ничуть не мешало отсутствие психологизма в лентах, сделанных в жанре ритуального поругания врага. У Довженко явный перебор по части ненависти – все-таки немца как врага народ, как говорится, знал в лицо, американцы же, вчерашние союзники, оставались, да так и остались врагом виртуальным. И сама Америка парила долгие годы в виртуальной реальности, потом стала грезой, потом желанной и недосягаемой утопией, о чем в 80-е годы спел нам Вячеслав Бутусов в своем знаменитом шлягере: "Прощай, Америка, о, где я не буду никогда"… С него и началась вестернизация родного отечества.
Н. Сиривля. Вступить в диалог со страной, "где ты не был никогда", – дело нелегкое. Казус с "Русским сувениром", на мой взгляд, заключается в том, что Александров - сам или по указанию свыше (не подтвердившемуся впоследствии) – решил в конце 50-х, что настал момент подъема "железного занавеса" и налаживания "человеческих" контактов с заграницей. Но как это сделать? Пропаганда всегда работает от противного. Если все эти годы мы показывали советским зрителям вымышленную, картонную Америку, то что мы можем показать западным людям? Конечно, такую же вымышленную Россию. (Не реальную же, в самом деле, показывать! Она же, реальная, – военная тайна: "Болтун – находка для шпиона".) Я убеждена, что "Русский сувенир" – это именно и есть русский сувенир, этакая матрешка с балалайкой для заграничного потребителя.
Александров, который, в отличие от большинства советских режиссеров, в Америке бывал, тамошнее кино смотрел и газеты читал, собрал вечные расхожие штампы антисоветской пропаганды и торжественно их опроверг. Вот думают, что Россия - это Сибирь, бескрайние болота, медведи, тюрьмы, цыгане, бородатые мужики в телогрейках и никакой цивилизации. Пожалуйста, вам: в Сибири, прямо из болот, запускают ракеты (кадр, достойный Мельеса!), в тюрьмы водят на экскурсии иностранных туристов, телогрейки только что не от Кардена, а на стене у бородатого мужика – портрет сына-дипломата в смокинге и т.д. Если прибавить сюда демонстрацию грандиозной техники, подъем железного занавеса на строящейся плотине (главный символический гэг картины), города, выстроенные по линейке, панораму Москвы со сталинскими высотками, сильно напоминающими аналогичные сооружения в США, интуристовскую роскошь гостиниц, то Россия в фильме получается вылитая Америка, только лучше: там, где у них казино с девочками, у нас - пансионаты для трудящихся и всесоюзные здравницы. Апофеоз всей этой неправды - главная героиня, прекрасная женщина неопределенного статуса (в финале она загадочно сообщает, что "зажигает кремлевские звезды") в исполнении Любови Орловой. Не знаю, как эту агитку восприняли бы на Западе, если бы паче чаяния она попала в заграничный прокат, у нас же "Русский сувенир" явно пролетел мимо цели. Советский зритель, не имеющий представления не только о том, как живут заокеанские люди, но и что они о нас думают, смотрел на это кино с изумлением. Тем более что и время уже было для такого "картона" неподходящее. Наступила оттепель…
Е. Стишова. Александровский антиамериканизм, в отличие от злокачественного довженковского, я назвала бы бархатным. Фильм стремится доказать, что американцы " жертвы собственной пропаганды и их, заблудших, можно только пожалеть. Г. Александров был, конечно же, человеком лукавым и – в этой картине по крайней мере – абсолютно неискренним… Только вряд ли в нашем списке есть фильм, сделанный по "велению сердца". Разве что Довженко попытался, но его "искренность" пролежала на полке Госфильмофонда полвека.
Н. Сиривля. Интересно, что даже в оттепельном кино антиамериканская пропаганда влечет за собой некие рецидивы сталинской эстетики. Вот, скажем, "Игра без правил" (1965) Я. Лапшина по пьесе Л. Шейнина. Если бы не финал, по картинке можно было бы подумать, что фильм снят до 1956 года: павильон, театральные мизансцены, старомодная мебель, в главных ролях тяжеловесные народные артисты с мхатовскими интонациями… Да, речь о том, что были у нас отдельные карьеристы и проходимцы в органах, готовые засадить честного боевого офицера, но на крупицу правды - здесь два пуда лжи. Американцы жадно тянутся к нашим секретам (они, конечно, тянулись, но мы тянулись к их секретам не менее активно, к примеру, украли чертежи атомной бомбы), американцы не гнушаются сотрудничеством с фашистами и допрашивают наших доблестных комсомольцев совершенно гестаповскими методами, а главное, они насильно удерживают в своей оккупационной зоне советских людей, которые всеми силами рвутся на родину.
В финале, в результате хитроумной шахматной партии, выигранной НКВД, американцы наших людей отпускают, и те, обливаясь слезами радости, бегут по шоссе, сметая шлагбаум; камера поэтически кружится, взмывает, панорамирует сверху, и эта пафосная оттепельная лирика в сочетании с абсолютной идеологической ложью (в 1965 году только наивный ребенок не знал, что этих несчастных тут же грузили в вагоны и отправляли в советские лагеря) производит впечатление куда более отталкивающее, чем все предшествующие неподвижно театральные планы. Все-таки одно дело пропаганда, упакованная в картон, а другое – то же самое, но под лирическим соусом "надежд" и "прозрений". Необходимо было в обязательном порядке перекомпостировать мозги: был враг, понятный и четкий, – фашисты; теперь на место фашистов встали американцы. Без образа врага, более или менее жестко очерченного, тоталитарное государство существовать не может, даже в самые "вегетарианские", оттепельные времена.
Е. Стишова. Не надо слишком долго копать, чтобы обнаружить за каждым из фильмов такого рода определенные политические реалии. Скажем, "Нейтральные воды" В. Беренштейна, которые вышли в том же 1969 году, что и фильм С. Ростоцкого "Доживем до понедельника", который считается классикой 60-х. Уже кончилась оттепель, уже оккупирована вольнодумная Чехословакия, мы ввергаемся в застой, и "Доживем до понедельника" смотрится чуть ли не диссидентским выl